Э. Г. Эйдемиллер в. В. Юстицкий - страница 7


семьи: почему они не замечают, ка­залось бы, очевидных и очень важных для успешного функционирования семьи фактов.

Проблема выявления и изучения представлений о семье. Прямыми во­просами можно выявить, что инди­виды думают и знают о своей семье. Однако эти ответы покажут лишь то, что индивиды знают, но не отразят представлений, которые использу­ются реально в решении практиче­ских семейных проблем. В психоло­гии для изучения представлений ин­дивида пользуются довольно слож­ными экспериментальными процеду­рами, малопригодными для клини­ческих целей [Heckhauzen H., 1986J.

Для изучения семейных представ­лений нами были разработаны и апробированы в клинической прак­тике специальные процедуры. Основ­ная идея их заключалась в том, чтобы поставить исследуемого перед необ­ходимостью применить имеющиеся у него семейные представления для ре­шения практически важных для него задач. Диагностическая процедура «Наивная семейная психолсмия* (НСЛ1) была организована следую­щим образом.В начале исследования у пациента создавалось впечатление, что изучается его социальная ком­петенция. Экспериментатор спраши­вал, хорошо ли он знает людей, умеет ли определить их настроение, мо­жет ли он, понаблюдав за человеком, в общих чертах определить особен­ности его характера. Выполнялись и другие «задания»: например, пси­холог рисовал всевозможные кар­тинки типа «точка —точка, запятая, минус - рожица кривая» и просил определить выражение лица, какое чувство оно выражает. Ответ неиз­менно признавался правильным и об­следуемому говорилось, что он хо­рошо знает людей. Основные задания также предъявлялись как задачи «на знание людей». Обследуемому обри­совывали определенную семейную си­туацию, герой которой стоит перед выбором. Сообщалось, что ситуация эта не условная, а реально имела

41

место. Предлагалось, используя свое знание людей и жизни, угадать, как в действительности поступил чело­век. Получив такое задание, обсле­дуемый обычно (примерно в 80 % случаев) замечал, что для того, чтобы угадать поведение героя, надо что-то знать о нем. Психолог согла­шался с этим и просил задать любое количество вопросов об особенностях ситуации и личности героя. «Спра­шивайте до тех пор,— говорил психо­лог,— пока не сможете с полной уве­ренностью угадать, как поступил ге­рой». На вопросы накладывалось одно ограничение: можно задавать лишь те вопросы, на которые можно ответить либо «да», либо «нет». Ко­гда исследуемый задавал вопросы, они признавались очень интерес­ными, но ответ на них давался уклон­чивый (экспериментатор сообщал, что, к сожалению, как раз этого мо­мента он не знает) или «промежуточ­ный» (например, на вопрос, дово­лен ли герой своей семейной жизнью, следовал ответ — «средне доволен») Такая тактика ответов ставила своей целью побудить пациента к даль­нейшим вопросам. «Психологический расчет», заложенный в основу ди­агностической процедуры, заклю­чался в том, чтобы максимально за­интересовать пациента в «конечном результате» — угадывании, как именно поступил герой. Поскольку речь шла об угадывании реального поступка, то индивид был заинтере­сован в применении реальных, а не провозглашаемых, престижных и т. д. представлений. Для угадывания предлагались типовые ситуации (см. приложение 4 «Диагностическая про­цедура НСП»).

Мы исходили из положения, что во­просы обследуемых покажут, какая информация им нужна для констру­ирования представления о ситуации и об участвующих в ней членах семьи. При этом допускалось, что если испытуемый, задав некоторое число вопросов, берется в точности предугадать поведение «героя», то для создания субъективного пред-

42

ставления о данной ситуации ему достаточно той информации, которая заложена в рассказе и ответах экс­периментатора.

Кроме основных заданий — ситуа­ций, общих для всех лиц, обследо­вавшихся в ходе семейной консуль­тации и в клинике, пациент, как правило, получал индивидуальное задание — ситуацию, в которой об­рисовывалась проблема, однотипная с его случаем. Это были ситуации из клиники неврозов, патологической ревности, алкоголизма, сексологиче­ской клиники и др. Примеры таких ситуаций будут приведены в соответ­ствующих разделах работы.

Вопросы, которые задавались, фиксировались Когда пациент со­общал, что может с точностью опре­делить, как поступил герой, психолог просил его вначале указать, на­сколько он уверен, что правильно установил решение героя («На сколь­ко процентов Вы гарантируете, что не ошиблись?»— спрашивал психо­лог). После того, как давался ответ (назывался процент), психолог про­сил указать, каким было решение героя. Обследуемый называл, как, по его мнению, поступил герой. В любом случае его ответ признавался пра­вильным и подтверждающим тот факт, что он хорошо знает людей.

После этого начиналась II стадия обследования. Пациента просили «поделиться секретом», как ему уда­лось угадать решения героя и что он хотел узнать с помощью каждого из заданных вопросов. Целью второй части эксперимента было выявление наивно-психологических представле­ний, которые индивид применяет в практической ситуации. Например, в первой части обследуемый задавал вопрос: «Доволен ли герой своей се­мейной жизнью», а во второй — этот вопрос комментировался: «Если до­волен, то не станет скрывать деньги и внесет их в семейную кассу». Из этого делался вывод, что обследу­емый считает самоочевидным, что ес­ли человек доволен семьей, то в боль­шей мере учитывает интересы семьи,

чем если он недоволен. Выявленная таким образом «самоочевидная» связь и является одной из присущих пациенту наивных теорий. Слово «са­моочевидная» мы поставили в ка­вычки, так как для другого чело­века самоочевидной могла оказаться как раз противоположная связь: чем более доволен семьей, тем менее склонен отдавать ей все силы («Раз и так все хорошо, так зачем отдавать деньги»).

На третьем этапе обследования проводилась обработка полученных результатов. Обработка эта вклю­чала установление уровня сложности представлений, которыми оперирует обследуемый. Каждый отдельный факт, содержавшийся в задании (рассказе психолога) и ответах на вопросы, рассматривался в качестве элемента представления обследу­емого о ситуации и личности уча­ствующего в ней героя. Если, на­пример, испытуемый задавал мало вопросов, делался вывод, что для уверенного предсказания ему требу­ется немного фактов и что, следо­вательно, его субъективная модель ситуации состоит из малого числа элементов, т. е. относительно проста. Если же вопросов было много, при­знавалось, что субъективная модель сложна (состоит из большого числа элементов). Далее следовала «рекон­структивная» стадия обработки полу­ченных результатов. На основе за­фиксированных вопросов испыту­емого и его пояснений к ним уста­навливалась совокупность его на-ивио-психологических представлений и реконструировалось представление обследуемого о ситуации. При этом основное внимание уделялось вы­яснению, что в ситуации индивид считает самоочевидным и что для него является объектом выяснения, что индиузид включает в свое пред­ставление о ситуации и (это не менее важно) чего он не учитывает, игно­рирует.

Далее на основе полученных све­дений устанавливалась связь нару­шений в семейном представлении с

наблюдаемыми нервно-психическими расстройствами.

Основные результаты применения методической процедуры в клиниче­ской практике. С помощью описанной методики нами обследовано 60 па­циентов, проходивших семейную пси­хотерапию (44 женщины и 16 муж­чин), с различными диагнозами (неврозами и неврозоподобными со­стояниями, декомпенсациями психо­патий, алкоголизмом, сексуальными нарушениями, суицидальным поведе­нием).

Исследования показали принци­пиальную возможность выявления семейных представлений о различ­ных семейных ситуациях.

Установлено, что эти представле­ния высокоселективны: относительно просты по структуре и включают от­носительно мало элементов. Так, 180 полученных представлений об от­дельных ситуациях распределились по их сложности (числу включаемых элементов) следующим образом: 19 % — наиболее простые представ­ления, опрашиваемые брались уве­ренно установить, как поступил ге­рой, не задав ни одного вопроса (при­митивные представления); 35% — простые представления (до 5 вопро­сов) ; 32 % — представления сред­ней сложности (6—10 вопросов); 14%—сложные модели (11 вопро­сов и более).

Не выявлено статистически значи­мой связи между сложностью модели и уверенностью предсказания. Факт преобладания относительно простых моделей требует серьезного внима­ния и учета в психотерапевтической работе. Он свидетельствует о том, что, принимая различного рода реше­ния, члены семьи исходят, как пра­вило, из небольшого числа особен­ностей ситуации. Существующие у обследованных пациентов навыки представления ситуации и анализа ее в большинстве случаев являются на­выками «экспресс-анализа», ори­ентируются на небольшой объем из­влекаемой из памяти и дополни­тельно получаемой информации.

43

Естественно, возникают вопросы: каковы психотерапевтические пер­спективы усложнения этих представ­лений? Можно ли, проводя работу по включению в представления о си­туации (в «типовой сценарий», «на ивно-психологические представле­ния») новых элементов, нужных, по­лезных, с точки зрения коррекции, добиться изменения поведения? Ра­зумеется, ответ на эти вопросы может быть получен лишь в практической психотерапии Опыт такой рабо1Ы описан в соответствующем разделе настоящей монографии. Определен­ное представление о том, что про исходит в случае такого изменения представления и, в частности, его обогащения, дают данные дополни­тельного исследования, проведенного в ходе применения процедуры «На­ивная семейная психология». После того, как пациент заканчивал предъ­явление своих вопросов и сообщал, как, по его мнению, поступил герой, исследователь спрашивал его: «Вы бы хотели взглянуть на вопросы, ко­торые задавали другие люди?» Обычно (за одним исключением) па­циент изъявлял такое желание. Тогда психолог предъявлял ему большой список всевозможных вопросов (об­щая численность — 50), относящих­ся к данной ситуации и личности героя. Обследованный просматривал их, после чего психолог спрашивал: «Может быть, среди чтих вопросов есть такие, на которые и Вы хотели бы получить ответ?» Все обследован­ные заявили, что хотели бы задать такие вопросы. В качестве характе­ристики активности была избрана такая мера: число вновь заданных, дополнительных вопросов меньше, равно или превышает число само­стоятельно заданных. Результаты оказались следующими: 20 человек задали столько же или меньше но­вых вопросов; 13—больше новых вопросов, чем было задано самостоя­тельно. Особенно важно то, что но­вая информация (существенное ус­ложнение представления) оказала значительное воздействие на пред-

44

сказание поведения героя. В I 1 слу­чаях (33 %) обследуемые под влия­нием новой информации ичменнли вывод, хотя бы в одной из трех за­дач. В целом, выводы были изменены в 39 % случаев. На вопрос, почему же эти вопросы не были заданы сра­зу, большинство пациентов отвечали, что они просто «не пришли в голову».

Полученные данные показывают, сколь большую роль в формировании семейных представлений nrpaioi имеющиеся у пациентов навыки из­влечения информации и привычные способы формирования представле­ния о ситуации. Немалую часть ин­формации индивид искренне будет считать очень важной для правиль­ного понимания семейной ситуации. Однако, столкнувшись с той же си­туацией в жизни, он даже не вспом­нит об ч-юм аспекте по гой простой причине, что у нею нет привычки обращать на это внимание именно в момент встречи с ситуацией; дан­ный аспект не входит в его реаль­ное представление.

Психиатр или психотерапевт, в практической деятельности столкнув­шись с тем, что пациент не учиты­вает какой-то важный момент си­туации (особенно проблемной), часто склонен искать неосознаваемые мо­тивы, обусловливающие игнорирова­ние определенного аспекта ситуации. Нам представляется, что в значи­тельном большинстве случаев на самом деле речь идет не о «неосо­знаваемой» информации, не «дейст­вии механизмов вытеснения», а не­учитываемой информации. В практи­ческих ситуациях пациент просто «не имеет привычки» учитывать этот ас­пект. Психотерапевтическая помощь по формированию такой привычки (изменению практического представ­ления) может привести к нужному изменению поведения.

Проведенное исследование пока­зало, чю сложность представлений, которыми оперируют обследованные пациенты, в значительной мере за­висит не только от личности паци­ента, но и ситуации, исход которой

он стремился разгадать; 36 % опро­шенных больше всех вопросов задали по первой ситуации («заманчивая ра­бота в другом городе.»); 30% па­циентов максимальное количество вопросов задавали при «разгадыва­нии» поведения героя во втором за­дании («внеплановые деньги); 34 % — в третьей ситуации («отказ 14-летнего подростка от повинове­ния»). Это означает, что, кроме ин­дивидуальной склонности к простым или сложным представлениям, суще­ствует еще ситуационно обусловлен­ная. Это значит, что пациент, склон­ный вообще оперировать сложными представлениями, как раз в психоте­рапевтически важной ситуации (на­пример, той, которая сыграла наи­большую роль в возникновении его нервно-психических растройств) оперирует весьма простым и даже примитивным представлением. Уста­новление «личностной склонности» (т. е. того, сколь сложным пред­ставлением о ситуации склонен оперировать индивид в большинстве ситуаций) и «ситуационной обуслов­ленности» (т. е. того, насколько сложность представления об интере-суюшей психотерапевта ситуации от­личается от обычной для пациента) может стать важным моментом в выявлении источников нарушений в семейном представлении.

Значительные различия в струк­туре представлений у различных па­циентов выявлены, даже когда они судят об одной и той же ситуации. Выделяются разные аспекты ситуа­ции, применяются различные наивно-психологические объяснения.

Нами проведена предварительная тинологизация ряда относительно часто встречающихся структур, при­меняемых при анализе семейных си­туаций. В качестве иллюстрации рас­смотрим несколько семейных пред­ставлений. Это «стимульная модель ситуации», модель «борьбы со злыми силами, искушающими члена семьи», модель «накопления положительных качеств».

Указанные модели описаны на ос-

новании того, какие вопросы задают обследуемые и какие цели они пре­следуют, задавая эти вопросы. Мо­дели отражают «стратегию» обследо­ванных членов семей, которая «про­сматривается» в характере и после­довательности информации, которую они стремятся получить.

«Стимульная модель ситуации». Отличительный признак — наивно-психологическое представление ис­пытуемых об однозначном со­ответствии между определенными ас­пектами ситуации, в которой ока­зался член семьи, и его ответом на эту ситуацию. Испытуемые данного типа полагают самоочевидным, что в данной ситуации существует один об­щий для большинства людей тип по­ведения.

Типичными для испытуемых, при­держивающихся такой модели, были следующие вопросы и коммента­рии к ним. Ситуация — «Внеплано­вые деньги». Вопрос обследуемого: «А жена точно не узнает, что он получил премию?». Ответ психолога: «Трудно сказать». Комментарий об­следуемого: «Если жена точно не узнает и если у него к тому же есть какое-то свое желание, то он наверняка скроет деньги. Если не скроет, то он — просто дурак».

Разгадывая поведение отца, столк­нувшегося с неповиновением под­ростка, такие испытуемые практиче­ски не задавали вопросов либо заяв­ляли, что отец применит физическое наказание, либо (столь же категори­чески), что не применит. Пример от­вета с комментарием: «Наверняка будет бить его или иначе наказывать, пока не переломит упрямства. Так бы поступил на его месте любой отец». Давая ответ о муже, полу­чившем заманчивое предложение, однако ценой длительной разлуки с семьей, эти пациенты давали такие ответы: «Согласился бы» или «От­казался бы» со сходной мотиви­ровкой («Так поступил бы любой на его месте»).

Таким образом, испытуемые этой группы были убеждены, что любой

45

человек, вне зависимости от своих индивидуальных особенностей, ведет себя в одинаковых условиях одним и тем же образом. «Стимульная мо­дель семейных ситуаций» состоит из элементов всего двух видов: пер­вый — отдельные стимулирующие особенности (в приведенных приме­рах — возможность утаить деньги, непослушание подростка или необхо­димость жить отдельно от семьи); второй — реакции на эти возможно­сти в виде определенных однотипных действий. Мыслительные модели дан­ного типа весьма селективны. За пре­делами модели остается информация о подавляющем большинстве важ­нейших, казалось бы, аспектов си­туации, например, в какой мерс по­ступок героя согласуется с его нрав­ственными представлениями. Носи­телей «стимульной» модели мало интересует информация о личности «героя». Никто не спросил, что пред­ставляет собой «герой», любит ли он свою жену, каковы взаимоотношения с ней и ее характер. Модель эта «бедна» и с точки зрения отражения связей между элементами ситуации. В ней присутствует лишь один вид связи, который можно обозначить терминами «влечет» или «вызывает». Это жестко детерминистическая связь между стимулирующими осо­бенностями ситуации и ответными реакциями индивида.

С точки зрения дальнейшей кон­сультационной и психотерапевти­ческой работы, данный тип представ­лений о семье наименее благопри­ятен, что связано с несколькими обстоятельствами. Во-первых, в его основе лежит предположение о фак­тическом бессилии человека перед об­стоятельствами, толкающими его на поступок, вредный для семьи. Не ин­дивид управляет обстоятельствами, а они им. Отсюда «естественность» для них «антисемейного» поведения во многих, причем отнюдь не слиш­ком драматичных, семейных ситуа­циях. Во-вторых, данная модель се­мейных отношений «близорука». Предпринимая какое-либо действие,

46

члены такой семьи предвидят только ближайшие последствия, не учиты­вая более отдаленных. Мать с субъ­ективными представлениями такого типа резко возражает против увле­чения подростка техникой, так как оно создает беспорядок в доме, со­вершенно не думая о том, что это увлечение может ему оказаться по­лезным в дальнейшем, поскольку оно удерживает его от контакта с не­благоприятно влияющими друзьями. В-третьих, «антипсихологичность» членов семей с таким типом модели, нерефлексивность их семейных пред­ставлений создает серьезные трудно­сти в ходе семейного консультиро­вания и осуществления семейной пси­хотерапии. Члены таких семей, обра­щаясь к консультанту, верят, что против любого, не устраивающего их явления семейной жизни существует один устраняющий это явление ре­цепт действия. Типичная постановка ими вопроса звучит так: «Что нужно делать, если сын не хочет учиться, муж злоупотребляет спиртными на­питками и т. п.?» Указание психо­лога на то, что для ответа на этот вопрос надо разобраться в психоло­гических особенностях сына или му­жа, вызывает (в полном соответствии с их имманентной теорией «стимул — реакция») ощущение нереалистич­ности, чрезмерной научности, «теоре­тичности» подхода психотерапевта, ощущение, что он «все усложняет», уходит от прямого ответа. Наиболее приемлемой и вызывающей наимень­шее внутреннее сопротивление для лиц с таким представлением о се­мейной жизни является, как правило, индивидуальная поведенческая пси­хотерапия. В случаях, когда она не­приемлема, перед психологом или психиатром возникает необходимость немалой работы по «усложнению», «обогащению» субъективного пред­ставления членов такой семьи.

«Борьба со злыми силами, иску­шающими члена семьи». В основе модели лежит представление о том, что «внутри» человека таятся, стре­мясь вырваться наружу, некие «злые

силы». Они-то и становятся источ­ником различных неблагоприятных, с точки зрения семьи, видов пове­дения. Лица, склонные к «типовым сценариям» такого рода, представ­ляют себе человека — члена семьи как существо, обуреваемое многочис­ленными и мощными силами, направ­ленными против семьи. Это сексуаль­ные влечения (возможность супру­жеской измены), гедонистические (нежелание тратить силы на семью, трудиться, например, в домашнем хо­зяйстве), неприятие ограничений, не­избежно связанных с жизнью в семье (отказ от «свободной», «беззаботной жизни» и т. п.). Соответственно та­кому представлению, носители мо­дели данного типа искали в объектив­ных особенностях ситуации и субъек­тивных качествах «героев» предло­женных им заданий нечто такое, что, по мнению испытуемых, могло сдер­жать действие «злых сил». В зави­симости от того, есть ли эти сдер­живающие моменты, они и предла­гали свой прогноз поведения. Так, в качестве сдерживающего момента многие испытуемые с представле­ниями данного типа рассматривали отсутствие у индивида опыта проти-восемейного поведения. Иначе го­воря, труднее всего оторваться от семьи, утаить часть денег, наказать подростка физически в первый раз. После этого происходит как бы утрата нравственной невинности, и в следующий раз уже значительно легче совершить соответствующий поступок. Понятно, что вопрос о том, совершал ли «герой» ранее подобные нарушения, здесь один из наиболее частых; «А раньше он когда-нибудь обманывал жену? Если да, то обма­нет и на этот раз». «А раньше он бил сына? Если да, то и на этот раз так сделает». Носители этой модели про­являют заметный интерес к нравст­венным качествам героя. Их интере­сует, настолько ли они выражены, чтобы быть в состоянии противо­стоять «злым силам». (Вопросы: «А герой — человек с совестью?», «Есть ли у него чувство семейного

долга?»). Комментарии к вопросам показывают, что и здесь в их пред­ставлении действует правило «пер­вого раза»: если герой однажды по­ступился совестью или чувством дол­га, то в следующий раз эти моменты оказывают значительно меньшее сдерживающее влияние.

Рассмотрим структуру данной мо­дели. Набор элементов, из которых состоит модель «наличие злых сил», невелик, хотя он и несколько больше, чем в «стимульной» модели. Веду­щую роль среди них играет пред­ставление о «злых силах». Этот эле­мент — константа, «присущая всем людям». Соблазн изменить, избе­жать неприятностей семейного труда, утаить часть денежных средств — это качество каждого человека, в на­личии которого испытуемые настоль­ко уверены, что не задают на этот счет никаких вопросов. Второй обязательный элемент — это фак­торы, сдерживающие действие «злых сил». Третий — внешние обстоя­тельства, способствующие тому, чтобы «злые силы» вырвались на­ружу. Для других аспектов ситуа­ции и психологических особен­ностей личности в модели не нахо­дится места. Модель явно антипси-хологична, моралистична по своему характеру. Она практически игнори­рует психологические особенности различных людей, рассматривая их семейное поведение исключительно в категориях нравственной борьбы с соблазнами. Значение данной мысли­тельной модели двойственно. С одной стороны, она направлена на укрепле­ние стабильности семьи; в частности, делая акцент на исключительной важности «первого раза», в какой-то мере оберегает носителей такой мо­дели от опасных для стабильности семьи поступков. По-видимому, такое субъективное представление может выполнять определенную роль по сдерживанию на I стадии развития ряда неблагоприятных особенностей и нарушений в личности членов семьи, в частности алкоголизации, психопатизации. С другой стороны,

3176568169190794.html
3176652112699898.html
3176720783520802.html
3176825801186817.html
3176988728966100.html