"Трилогия желания", книга вторая - страница 40


своими дамами. С этого времени миссис Картер превратилась в Хэтти Стар и в

качестве таковой стала известна даже полиции. Впрочем, пока ходили лишь

смутные слухи о том, что в ее доме временами царит какое-то подозрительно

буйное веселье.

Каупервуд, который всегда проявлял интерес ко всему незаурядному,

необычному и умел ценить драматичность жизненных взлетов и падений, не мог

пройти мимо этого сбившегося с пути создания, игрушки в руках капризного

случая. Полковник Джилис обмолвился как-то невзначай, что при поддержке

влиятельного человека Нэнни Флеминг могла бы вновь войти в общество. Она

умела трогать сердца. Говорили, что это свойство передалось и ее детям, о

которых, впрочем, эта дама никогда не упоминала. Побывав несколько раз в

доме миссис Картер, Каупервуд стал проводить долгие часы в беседах с нею

всякий раз, как приезжал в Луисвиль. Однажды, когда он вошел следом за ней

в ее будуар, она поспешно убрала с туалетного столика фотографию дочери.

Каупервуд никогда раньше не видел ни одного ее снимка. Он успел заметить

только, что фотография изображает девочку лет пятнадцати - шестнадцати, но

даже этого мимолетного взгляда было достаточно, чтобы облик ее врезался

ему в память. Это была худенькая, трогательно хрупкая девочка. Каупервуда

поразила ее улыбка, горделивая посадка головы на тонкой шейке и выражение

надменного превосходства, сквозившее в презрительном и усталом взгляде

из-под полуопущенных век. Каупервуд был очарован. Заинтересовавшись

дочкой, он стал выказывать несколько преувеличенный интерес и к матери.

А вскоре после этого случай заставил Каупервуда от созерцания перейти к

действиям: однажды он снова увидел лицо Беренис - на этот раз в витрине

луисвильского фотографа. Это был довольно большой портрет, увеличенный с

маленького снимка, который миссис Картер недавно получила от дочери.

Беренис стояла вполуоборот, небрежно облокотившись о доску высокого, в

колониальном стиле камина; в левой руке, свободно повисшей вдоль бедра,

она держала широкополую соломенную шляпу. Слабая, едва приметная улыбка

играла в углах ее рта, а широко раскрытые глаза светились притворным

простодушием и лукавством... Непринужденная грация ее позы покорила

Каупервуда. О том, что миссис Картер не давала разрешения выставлять

портрет а витрине, он не имел ни малейшего представления. "Это самородок",

- сказал себе Каупервуд и зашел в фотографию. Он пожелал, чтобы портрет

был снят с витрины и негативы уничтожены. Выяснилось, что за полсотни

долларов он может получить и портрет, и нега-швы - все, что захочет. Купив

портрет Беренис, Каупервуд тотчас отдал его вставить в раму, увез в Чикаго

и повесил у себя в кабинете. Нередко вечерами, поднявшись наверх, чтобы

переодеться, он задерживался на мгновение перед портретом, и восхищение

его все росло, а вместе с ним росло и любопытство. Каупервуд видел в этой

девочке прирожденную аристократку, настоящую светскую женщину до мозга

костей, воплощение, быть может, того идеала, слабым подражанием которому

были светские дамы вроде миссис Мэррил и ей подобных.


Заехав как-то снова в Луисвиль, Каупервуд нашел миссис Картер в большой

тревоге. Дела ее внезапно сильно пошатнулись. Некто майор Хейгенбек,

личность, пользовавшаяся немалой известностью, скоропостижно скончался в

ее доме при довольно странных обстоятельствах. Майор был человек богатый,

семейный; официально считалось, что он проживает со своей женой в городе

Лексингтоне. В действительности же он почти никогда там не бывал, и

внезапная смерть от паралича сердца застигла его в обществе некоей мисс

Трент, актрисы, с которой он довольно весело проводил время и которую ввел

в дом миссис Картер в качестве своей приятельницы. Из-за болтливости

следователя, производившего дознание, полиции стало известно все.

Фотографии мисс Трент, миссис Картер, майора Хейгенбека и его жены, а

также различные весьма любопытные подробности, разоблачавшие нравы дома

миссис Картер, уже должны были появиться в печати, когда вмешался

полковник Джилис и еще кое-кто из людей светских и влиятельных; скандал

замяли, но миссис Картер продолжала пребывать в смятении. Такого оборота

дел она никак не ожидала. Все друзья, напуганные угрозой скандала,

покинули ее. Сама она упала духом. Каупервуд застал ее за самым

тривиальным занятием: она плакала, - глаза у нее вспухли и покраснели от

слез.

- Ну, полно, полно, - воскликнул он, глядя на миссис Картер, которая,

прилично случаю, облеклась в уныло-серые тона, - я уверен, что ничего

страшного не случилось.

- О, мистер Каупервуд, - патетически воскликнула эта дама. - Несчастья

так и сыплются на меня с тех пор, как вы нас покинули. Вы слышали о смерти

майора Хейгенбека? - Каупервуд, которому полковник Джилис успел шепнуть

кое-что, утвердительно кивнул. - Так вот, я сейчас получила извещение из

полиции: мне предлагают покинуть город. Да и домохозяин уже предупредил

меня, что я должна съехать. Ах, если б не дети, я бы, кажется...

И жестом, исполненным драматизма, она прижала к глазам кружевной

платочек.

Каупервуд глядел на нее с любопытством, что-то обдумывая.

- Вам совсем некуда поехать? - спросил он.

- У меня есть дача в Пенсильвании, - призналась миссис Картер. - Но не

могу же я там поселиться в феврале! Да и на какие средства я буду жить?

Ведь это мой единственный источник дохода.

И миссис Картер обвела вокруг себя рукой, давая понять, что имеет в

виду свою квартиру.

- А эта дача в Пенсильвании - ваша собственность? - спросил Каупервуд.

- Да, но она очень мало стоит, и, кроме того, мне никак не удается ее

продать. Я уже пробовала не раз, потому что она надоела Беренис.

- И вы не отложили денег про черный день?

- Все, что я имела, уходило на содержание этой квартиры и обучение

детей. Я старалась дать Беренис и Ролфу возможность достичь чего-нибудь в

жизни.

При этом вторичном упоминании имени Беренис мысли Каупервуда невольно

устремились к тому, что было истинной подоплекой его интереса к миссис

Картер, его прихотью, капризом. Небольшая денежная помощь не обременит

его. Зато впоследствии это может привести к знакомству с ее дочерью.

- Почему бы вам не покончить здесь со всем раз и навсегда? - сказал он.

- Это вовсе неподходящее для вас занятие - надо ведь подумать и о будущем

детей. Этак можно непоправимо испортить им жизнь. Вы, вероятно, хотите,

чтобы ваша дочь была принята в обществе, не правда ли?

- О, разумеется! - воскликнула миссис Картер, почти молитвенно глядя на

Каупервуда.

- Вот именно, - сказал Каупервуд.

Мысль его напряженно работала, и он, как всегда в таких случаях, сразу

перешел на лаконичный, деловой тон, хотя все это интересовало его отнюдь

не с деловой стороны.

- Так почему бы вам не пожить пока на вашей даче в Пенсильвании или,

скажем, в Нью-Йорке? Здесь вам нельзя оставаться. Продайте обстановку или

отправьте ее туда пароходом.

- Ах, я бы рада была уехать, - вздохнула миссис Картер, - если бы

только знала, как это осуществить.

- Послушайтесь моего совета и поезжайте пока что в Нью-Йорк. Уладьте

все ваши денежные дела здесь, а в остальном я вам помогу - на первых

порах. Начните новую жизнь. То, что сейчас произошло, может очень дурно

отразиться на судьбе ваших детей. Я позабочусь о мальчике, когда он

подрастет. Что же касается Беренис, - голос его прозвучал непривычно

мягко, когда он произнес это имя, - то она может завязать хорошие

знакомства, если пробудет в пансионе лет до двадцати, а это очень поможет

ей в будущем. От вас же требуется только одно - стараться избегать встреч

с вашими здешними приятелями. Быть может, не мешало бы даже увезти Беренис

на некоторое время за границу, после того как она окончит пансион.

- Конечно, конечно, если бы только я могла все это устроить, - жалобно

пролепетала миссис Картер.

- Прекрасно. Сделайте пока то, что я вам предлагаю, а там посмотрим, -

сказал Каупервуд. - Было бы очень грустно, если бы это злополучное

происшествие испортило жизнь вашим детям.

Миссис Картер, видя, что в лице Каупервуда - если он пожелает быть

щедрым - судьба посылает ей избавление от грозных тисков нищеты, готова

была рассыпаться в благодарностях, но, почувствовав легкую отчужденность в

его тоне, умерила свой пыл. Хотя Каупервуд и бывал порой, когда ему этого

хотелось, приветлив и сердечен, но обычно известный холодок сквозил в его

обращении. Сейчас он думал о Беренис Флеминг, о том, что эта девушка с

утонченной душой может стать очень ценным для него приобретением.


^ 41. ДОЧЬ МИССИС ФЛЕМИНГ


Беренис Флеминг в ту пору, когда Каупервуд свел знакомство с ее

матерью, воспитывалась у "Сестер Брустер" - в "Пансионе для молодых

девиц", который помещался на Риверсайд-Драйв в Нью-Йорке и слыл одним из

самых фешенебельных заведений такого рода. Общественное положение и связи

Хэдденов, Флемингов и Картеров раскрыли перед Беренис двери пансиона, хотя

дела ее матери находились а то время уже в упадке. Высокая, трогательно

хрупкая девушка, с медно-каштановыми кудрями, напоминавшими Каупервуду

рыжевато-золотистые волосы Эйлин, она была не похожа ни на одну из женщин,

которых он когда-либо знал. Даже в семнадцать лет она уже была проникнута

чувством собственного достоинства, чем-то необъяснимо возвышалась над

окружающими и снисходительно принимала истерически восторженное

преклонение своих более заурядных сверстниц, которые, ища выхода

пробуждавшейся чувственности, курили фимиам своему кумиру.

Да, она была поистине странным созданием. Девочка, почти ребенок, она

уже сознавала свое превосходство, свою женскую прелесть, уже мечтала о

высоком положении в свете. Наделенная от природы нежной кожей, чуть

тронутой веснушками на прямом точеном носике, ярким, даже неестественно

ярким румянцем, удивительными, синими, как у ангорской кошки, глазами,

прелестным ртом и безукоризненной линией подбородка, Беренис Флеминг

отличалась какой-то особенной, хищной грацией. Движения ее, ленивые,

надменные, плавные, находились в совершенной ритмической гармонии с

прекрасными линиями тела. Когда воспитанницы собирались в столовой, а

наставница запаздывала, она любила пройтись по комнате, поставив на голову

шесть тарелок и увенчав это сооружение кувшином с водой на манер азиатских

или африканских женщин. Ноги ее свободно и плавно двигались, но голова,

шея, плечи пребывали в полном покое. Воспитанницы неделями приставали к

ней, чтобы она повторила "этот фокус". Другой "фокус" состоял в том, что

Беренис, вытянув руки за спиной наподобие крыльев, устремлялась вперед,

имитируя крылатую богиню Победы, статуя которой украшала библиотечный зал.

- Знаешь, Беренис, - твердила ей какая-нибудь розовощекая

почитательница, - я уверена, что она была похожа на тебя. У нее было такое

же лицо, я уверена! Ах, ты изумительно ее изображаешь!

Синие глаза Беренис окидывали восторженную поклонницу

равнодушно-пытливым взглядом. Она молчала, словно тая что-то про себя, - и

это внушало всем благоговейный трепет.

Учиться в этом пансионе, руководимом благородными дамами - важными,

похожими на старых сов, невежественными рутинерками, было для Беренис

сущим пустяком, невзирая на все скучные и тупые правила, неукоснительное

выполнение которых требовалось от воспитанниц. Беренис понимала ценность

такого воспитания в глазах светского общества, но даже в пятнадцать лет

уже считала себя выше окружавшей ее среды. Она чувствовала свое

превосходство и над теми, кто ее воспитывал, и над своими сверстницами -

отпрысками местной знати, которые ходили за ней по пятам, дружно

восхищаясь тем, как она поет, рассказывает, имитирует кого-нибудь,

танцует... Беренис была глубоко, страстно, восторженно убеждена в огромной

ценности своей особы - внутренней ценности, не зависящей ни от каких

унаследованных социальных привилегий и обусловленной только ее редкими

качествами, дарованиями и чудным совершенством ее тела. Больше всего

любила она, затворившись у себя в спальне, подолгу простаивать перед

зеркалом, принимая различные позы, или, потушив лампу, танцевать в бледном

свете луны, льющемся с окно, какие-то наивные танцы, на манер греческих

плясок, - легкие, пластичные, воздушные, казалось бы совершенно

бесплотные... Но под прозрачными хитонами цвета слоновой кости, в которые

она любила наряжаться, Беренис всегда чувствовала свою плоть. Однажды она

записала в дневнике - она вела его тайно от всех, и это было еще одной из

потребностей ее художественной натуры или, если хотите, просто еще одной

причудой:

"Моя кожа необычайна. Она налита жизненными соками. Я люблю ее и люблю

свои крепкие, упругие мускулы. Я люблю свои руки, и волосы, и глаза. Руки

у меня тонкие и нежные, глаза синие, совсем синие, глубокие; а волосы -

каштановые с золотистым оттенком, густые и пышные. Мои длинные, стройные

ноги не знают усталости, они могут плясать всю ночь. О, я люблю жизнь! Я

люблю жизнь!"

Вы, вероятно, не назвали бы Беренис Флеминг чувственной - ибо она умела

владеть собой. Ее глаза солгали бы вам. Они лгали всему свету. Они глядели

на вас с насмешливым вызовом, спокойным savoir faire [уверенностью

(франц.)], и только легкая усмешка в уголках рта могла подсказать, что

этот взгляд говорит: "Ты не разгадаешь меня, не разгадаешь!" Беренис

склоняла голову набок, улыбалась и лгала (взглядом - не словами), что она

еще просто ребенок. И это было так, пока еще это было так. А впрочем, не

совсем. У этой девочки уже были свои, глубоко укоренившиеся воззрения, но

она скрывала их - тщательно и умело. Мир никогда, никогда не увидит того,

что происходит в ее душе! Он никогда ничего не узнает.

Каупервуд впервые узрел воочию эту Цирцею - дочь столь незадачливой

матери, когда приехал весной в Нью-Йорк, через год после того, как он свел

знакомство с миссис Картер в Луисвиле. Беренис должна была выступать на

торжественном празднике, устраиваемом пансионом Брустер в честь окончания

учебного года, и миссис Картер решила поехать в Нью-Йорк в сопровождении

Каупервуда. В Нью-Йорке Каупервуд остановился в роскошном отеле

"Незерленд", а миссис Картер - в значительно более скромном "Гренобле", и

они вместе отправились навестить этот перл творения, чей запечатленный

образ уже давно украшал одну из комнат чикагского особняка. Их ввели в

мрачноватую приемную пансиона, и почти тотчас в дверь скользнула Беренис -

тоненькая, стройная, восхитительно грациозная. Каупервуд тут же с

удовлетворением отметил, что она воплощает в себе все, что обещал ее

портрет. Ее улыбка показалась ему загадочной, лукавой, насмешливой и

вместе с тем еще совсем детской и дружелюбной. Едва удостоив Каупервуда

взглядом, Беренис подбежала к матери, простирая вперед руки неподражаемо

пластичным, хоть и несколько театральным жестом, и воскликнула, тоже

несколько манерно, но с искренней радостью:

- Мама, дорогая! Наконец-то вы приехали! Я думала о вас сегодня все

утро и боялась, что вы не приедете, - ваши планы так часто меняются. Я

даже видела вас сегодня во сне!

Она все еще носила полудлинные платья: ее нарядная юбочка из модного

шуршащего шелка только чуть прикрывала края ботинок. Вопреки правилам

пансиона от нее исходил тонкий запах духов.

Каупервуд видел, что миссис Картер немного нервничает - отчасти от

сознания превосходства Беренис, отчасти из-за его присутствия здесь, - но

в то же время гордится дочерью. Вместе с тем он заметил, что Беренис

уголком глаза следит за ним. Впрочем, одного быстрого взгляда, которым она

его окинула, было для нее достаточно: она сразу, и довольно точно,

определила его характер, возраст, воспитание, общественное и материальное

положение... Ни на секунду не усомнившись в правильности своих выводов,

Беренис отнесла Каупервуда к разряду тех преуспевающих дельцов, которых,

как она заметила, было немало среди знакомых ее матери. О своей матери

Беренис думала часто и с любопытством. Большие серые глаза Каупервуда

понравились девушке; она прочла в них волю, жизненную силу; их испытующий

взгляд, казалось ей, с быстротой молнии оценил ее. Несмотря на свою

молодость, Беренис мгновенно почувствовала, что Каупервуд любит женщин и

что, наверное, он находит ее очаровательной. Но уделить ему хоть чуточку

больше внимания было не в ее правилах. Она предпочла видеть перед собой

только свою милую маму.

- Беренис, - деланно небрежным тоном сказала миссис Картер, -

познакомься с мистером Каупервудом.

Беренис обернулась и на какую-то долю секунды остановила на нем смелый,

открытый и чуть-чуть снисходительный взгляд, идущий из самой глубины ее

синих глаз. "Цвета индиго", - невольно подумал Каупервуд.

- Ваша матушка не раз рассказывала мне о вас, - сказал он улыбаясь.

Не говоря ни слова, но и без тени замешательства, она отняла у него

свою тонкую, прохладную руку, гибкую и податливую, как воск, и снова

повернулась к миссис Картер. Каупервуд, по-видимому, не представлял для

нее никакого интереса.

- Что ты скажешь, детка, если я на будущую зиму переселюсь в Нью-Йорк?

- спросила миссис Картер, после того как они с дочерью обменялись еще

несколькими довольно банальными фразами.

- О, это будет чудесно, я бы так хотела пожить дома. Этот дурацкий

пансион ужасно мне надоел.

- Беренис, как можно! Мне казалось, что тебе нравится здесь!

- Я ненавижу пансион - тут такая отчаянная скука. И все эти девчонки

нестерпимо глупы.

Миссис Картер выразительно подняла брови и взглянула на своего

спутника, как бы говоря: "Ну, что вы на это скажете?" Каупервуд спокойно

стоял поодаль, считая неуместным высказывать сейчас свое мнение. Он видел,

что миссис Картер в разговоре с дочерью держится крайне неестественно, что

она, словно на сцене, играет роль снисходительно-величавой светской дамы.

Быть может, виной тому был беспорядочный образ жизни, который она вела и

вынуждена была скрывать. Беренис же держалась совершенно непринужденно.

Тщеславие, самоуверенность и сознание своего превосходства - все было

естественно в ней.

- У вас здесь премилый сад, я вижу, - заметил Каупервуд, приподнимая

штору и глядя на клумбы с цветами.

- Да, наш цветник довольно красив, - отозвалась Беренис. - Подождите, я

нарву вам букет. Это, конечно, не разрешается, но что могут со мной

сделать? Исключить из пансиона? А я только этого и хочу.

- Беренис! Поди сюда! - в испуге закричала миссис Картер.

Но та уже ускользнула, легко и грациозно прошуршав оборками.

- Ну, как вы ее находите? - спросила миссис Картер, оборачиваясь к

своему другу.

- Молодость. Одаренность. Силы брызжут через край - да мало ли еще что.

Мне кажется, нет никаких оснований за нее тревожиться.

- Ах, если б только я могла убрать все препятствия с ее пути!

Беренис уже снова появилась в дверях: прелестная модель для художника.

В руках у нее были розы и душистый горошек, - она безжалостно нарвала их

целую охапку.

- Как ты своевольна, Беренис! - притворно сердито воскликнула мать. -

Придется теперь объясняться с твоими наставницами. Ну что мне с ней

делать, мистер Каупервуд?

- Заковать в цепи из роз и отослать на остров Цитеры, - отвечал

Каупервуд, который посетил однажды этот романтический остров и знал его

историю.

Беренис взглянула на него.

- Как мило вы сказали! - воскликнула она. - Мне даже хочется подарить

вам за это цветок. Да, придется, - и она протянула ему розу.

Каупервуд подумал: "Как она меняется!" Когда эта девочка неслышно

3198491796169502.html
3198640853716519.html
3198733979333860.html
3198791614135274.html
3198960035028254.html