ПЕРВЫЙ И ЕДИНСТВЕННЫЙ ПРЫЖОК С ПАРАШЮТОМ НА ВОДУ - С. А. Калиниченко Какими мы были


^ ПЕРВЫЙ И ЕДИНСТВЕННЫЙ ПРЫЖОК С ПАРАШЮТОМ НА ВОДУ


В конце июня 1977 года 15 отдельная бригада специального назначения, в соответствии с указанием Главного разведывательного управления Генерального штаба ВС СССР, должна была впервые в своей истории совершать прыжки с парашютом на воду. Для одной из самых сухопутных бригад советского спецназа это стало непростым делом. Оказалось, что, кроме заместителя командира бригады по воздушно-десантной подготовке полковника В.А.Ленского, который совершал такие прыжки во время различных сборов начальников воздушно-десантной подготовки бригад спецназ, ни у кого из офицеров и прапорщиков, не говоря уже о солдатах, опыта осуществления парашютных прыжков на воду совершенно не было.

Меня назначили дежурным по площадке приводнения, поэтому хорошо помню, как 28 июня Колесник проводил инструктаж всех должностных лиц, задействованных в обеспечении прыжков на воду, и командиров подразделений. Сначала командир бригады объявил, что завтра наша бригада «первый раз в ее истории будет совершать прыжки на воду». В наступившей тишине было отчетливо слышно, как старший лейтенант А.Латышев, в тон последней фразе командира с улыбкой произнес: «Первый прыжок на воду – он же и будет последним». Хоть Александр и старался говорить очень тихо, но все присутствовавшие на совещании, в том числе и Василий Васильевич, в наступившей в кабинете командира бригады тишине его очень хорошо слышали. «Я говорю здесь о серьезных вещах, товарищ старший лейтенант Латышев, а Вы пытаетесь шутить!» - строгим взглядом посмотрев на Александра, заявил В.Колесник и продолжил проведение совещания.

Как и положено, он, прежде всего, зачитал приказ на совершение прыжков на воду, затем довел порядок их проведения, обратил внимание на особенности действий должностных лиц при их организации и обеспечении, а также на необходимость соблюдения мер безопасности, перед прыжком и, особенно, после приводнения парашютистов. С учетом необычности для всего личного состава бригады данного мероприятия, на лицах собравшихся видна была определенная напряженность и сосредоточенность. Однако, когда свою речь Василий Васильевич закончил фразой: «Первым в бригаде прыжок на воду совершаю я», - все с искренним уважением посмотрели на командира, и напряженная атмосфера совещания сразу же сама собой разрядилась.

В день прыжков, 29 июня 1977 года, находясь на берегу Ташкентского моря, я с интересом и волнением наблюдал в бинокль, как на боевой курс вышел первый Ан-2. Мне хорошо было видно, как полковник Колесник первым выпрыгнул из самолета. Затем, когда купол раскрылся, он надул спасательный авиационный жилет, расстегнул грудную перемычку подвесной системы своего спортивного парашюта, а также ножные обхваты, чуть-чуть подрулил стропами, чтобы оказаться ближе к спасательной лодке, и, лишь коснувшись ногами воды, освободился от подвесной системы парашюта. «Молодец Колесник! - подумал я, продолжая наблюдать за ним в бинокль. – Все действия, как в учебном фильме».

Вслед за командиром «посыпались» на Ташкентское море офицеры и солдаты бригады, только водные брызги летели из-под ног приводняющихся парашютистов. Приятно было смотреть на их четкие и слаженные действия, а также на действия дежурных сил и средств обеспечения на площадке приводнения. Создавалось впечатление, что ранее 15 обрСпН только тем и занималась, что постоянно прыгала на воду.

Перед тем, как прыжки на воду должны были закончиться, задача тех офицеров и прапорщиков, которые выполняли различные обязанности на площадке приводнения, заключалась в том, чтобы вовремя смениться с дежурства и успеть на аэродром, чтобы прыгнуть на воду из одного из последних кораблей. Так мы все, дежурившие на площадке, и сделали, получив определенную порцию удовольствия от необычного прыжка на воду.

Как и предполагалось, сам по себе прыжок на воду мало чем отличался от обычного. Разница состояла лишь в том, что у каждого парашютиста был спасательный авиационный жилет, который за время снижения необходимо надуть воздухом. Кроме того, надо расстегнуть грудную перемычку и ножные обхваты подвесной системы парашюта, после чего ждать момента приводнения, чтобы освободиться от подвесной системы в момент касания ногами воды.

Когда все необходимое после прыжка было проделано, я вдруг заметил, что меня сносит к берегу. А приземляться очень уж не хотелось, ведь прыгали-то мы все-таки на воду. Пришлось ухватить двумя руками пару строп с правой стороны и что есть силы натянуть их, чтобы заставить парашют двигаться в сторону, противоположную от берега. Кто-то из солдат, находившихся на берегу, крикнул, чтобы я тянул стропы сильнее, иначе долгожданное приводнение не состоится. Несколько раз перехватив стропы, натянул их так, что купол сильно накренился и заметно понес меня подальше от берега.

Наконец, на контрасте с теплым воздухом почувствовалась прохлада, идущая от воды, а также стали различимы волны на ее поверхности. Высвободив правое плечо из подвесной системы, я приготовился к приводнению. Как только ноги коснулись воды, освободился от парашюта и упал в Ташкентское море. Правда, глубина в месте приводнения оказалась небольшой, всего, примерно, по пояс, но этого хоть и небольшого удовольствия хватило, чтобы окунуться с головой и полностью вымокнуть. Парашют плавал неподалеку. Когда вытаскивал парашют на берег, Валера Болдырев в шутку даже посетовал на то, что мне довелось приводниться там, где глубина «всего-то по колено». По его мнению, удовольствия мной получено мало, а «намок сам и намочил парашют так, будто бы искупался в море-океане». Но это уже было не важно, так как свою часть удовольствия от прыжка на воду я все-таки получил.

Как теперь мы знаем, Саша Латышев, сказав на совещании перед этим прыжком фразу о «первом и последнем» прыжке на воду в Чирчикской бригаде спецназ, оказался как никто совершенно прав. Тот прыжок на Ташкентское море действительно для 15 отдельной бригады специального назначения был первым и последним, а для большинства из офицеров и, тем более солдат, к сожалению, и единственным в жизни прыжком с парашютом на воду.


^ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ В.В.КОЛЕСНИКА


События последнего времени и, прежде всего, рассуждения и откровения нашего командира полковника В.В.Колесника перед нами на похоронах С.М.Шапиро, а также его прыжок на воду самым первым в части, невольно заставили многих офицеров бригады несколько под другим углом зрения посмотреть на нашего командира бригады. В этой связи в кулуарах, а вернее в курилках, мы намного больше стали говорить о Василии Васильевиче, о проблеме смелости и трусости человека, вообще, и офицера войск специального назначения, в частности, которую он недавно и так неожиданно для всех нас поднял на после похорон Сергея Марковича Шапиро.

А в начале июля 1977 года у меня лично появилась прекрасная возможность намного глубже, чем другим офицерам части, узнать нашего комбрига, убедиться в неординарности этого человека и, возможно, сделать для самого себя весьма важные выводы на будущее. Как мне кажется, события, связанные с В.Колесником, которые произошли в то время, предопределили очень многое в моей будущей жизни и службе, а также способствовали тому, чтобы в конкретных жизненных ситуациях я поступал именно так, как поступал, а не иначе. Влияние Василия Васильевича на меня, его пример, как оказалось потом, были весьма важными для окончательного завершения формирования моей личности.

Дело в том, что 7 июля должна была состояться свадьба моего лучшего училищного друга Жени Климовича. Сам он в то время служил в войсковой разведке под Ленинградом. Невесту, которая училась в медицинском институте в Алма-Ате, Женя встретил на целине, а свадьбу они должны были играть в городе Панфилов, на самой советско-китайской границе, где жили все родственники невесты. Родители Жени из Белоруссии в такую даль на свадьбу приехать не смогли, поэтому я решил доставить моему другу истинную радость своим присутствием на этом важном в жизни любого человека торжестве.

Однако сделать это молодому офицеру, проходившему службу в таком дальнем далеке, каким был узбекский город Чирчик, было совсем непросто, в основном потому, что город Панфилов находится очень далеко от Чирчика, на границе Казахстана с Китаем. В этой связи, чтобы добраться до места проведения свадьбы моего друга, мне сначала нужно было самолетом долететь из Ташкента до Алма-Аты, а оттуда еще девять с лишним часов ехать на междугороднем автобусе до Панфилова.

Особые затруднения, как я предполагал, мог вызвать въезд в пограничную зону, так как, кроме удостоверения личности офицера, других документов, которые для этого необходимы, и даже отпускного билета, у меня, конечно же, не могло быть. Однако эту проблему, согласно договоренности с Женей Климовичем, должны были решить родственники невесты. В данной ситуации невольно, сам собой, возникал вопрос: а если родственники не смогут сделать пропуск для въезда в погранзону или произойдет какой-либо самый тривиальный сбой? Что тогда? Ситуация могла сложиться весьма щекотливая. Ведь советский офицер без соответствующих разрешительных документов оказался в пограничной зоне…

Отступая от хронологии изложения, могу сказать, что, как потом оказалось, не только я был в подобном положении, так как на свадьбу к Жене Климовичу и точно так же без каких-либо документов поехал наш однокашник по Киевскому ВОКУ Володя Сомов, служивший в Капчагайской 22 отдельной бригаде спецназ. Володя со своей супругой сел в Капчагае в тот же самый автобус, в котором в Панфилов ехал и я. Так что, если бы нас арестовали, например, за злостное нарушение пограничного режима, то нам вдвоем с Володей Сомовым было бы, по крайней мере, не очень скучно сидеть в кутузке.

Тем не менее, сделанный мной задолго до выезда из Чирчика на границу с Китаем элементарный расчет времени, образно говоря, «светлого и темного», как это обычно в боевых условиях делают военные, показывал, что, если улететь из Ташкента поздним вечером в пятницу, то уже вечером в воскресенье или в самом худшем случае в понедельник утром можно быть в Чирчике. Для того, чтобы не случилось никаких непредвиденных накладок, пришлось несколько раз подряд сходить в наряды и провести ряд других «обеспечивающих и страхующих мероприятий» в бригаде. Однако, как потом выяснилось, всех неожиданностей, как это часто бывает в армии, полностью предусмотреть все-таки не удалось.

Незадолго до запланированного моего отъезда в Ташкент меня вдруг, совершенно неожиданно вызвал к себе заместитель командира бригады по тылу полковник Н.Д.Мельников. После доклада о прибытии Николай Дмитриевич совершенно не к месту спросил: «Как ты думаешь, Сергей Александрович, почему командир бригады именно тебе поручает самые ответственные задачи и поручения?» Я, конечно же, ничего путного ему не ответил, а сам с тревогой подумал: «Очень уж из далека начал Дядя Коля. Ох, не к добру все это». И, как можно догадаться, я совершенно не ошибся в своих предположениях.

Полковник Н.Мельников сообщил, что моя группа в качестве дежурного подразделения направляется на товарную железнодорожную станцию Чирчика для разгрузки вагона с цементом, который необходим бригаде для строительства автопарка. Конечно же, более ответственного задания командира бригады, да еще накануне спланированной и, как мне казалось, со всех сторон обеспеченной моей поездки в город Панфилов, придумать было сложно.

Однако, окончательное решение на поездку я уже принял, и в этой связи моя задача состояла лишь в том, чтобы найти себе замену. Поэтому пришлось обратиться к лейтенанту Николаю Загайнову по принципу: «Проси, что хочешь, но сегодня на разгрузке этого злосчастного цемента подмени меня». И Николай согласился сделать для своего сослуживца доброе дело и вызвался подменить меня. Можно себе представить, что сам факт того, что, вместо меня, на это самое, что ни на есть «суперважное» задание Командования с моими бойцами поехал другой офицер, да еще и из другой роты, не осталось незамеченным, и поиски меня начались еще в пятницу, когда я еще только летел из Ташкента в Алма-Ату.

Николай Загайнов был единственным, кому я сказал, куда и зачем уезжаю, а также, когда планирую вернуться, но, следуя нашим договоренностям, Николай никому ничего не сказал даже тогда, когда его с пристрастием и, как говорят в таких случаях, «в изощренной форме пытали» всевозможные командиры и начальники. Можно представить, что отсутствие офицера в течение двух дней не на шутку встревожило руководство бригады, и в первую очередь, командира части полковника Колесника.

Когда же я благополучно вернулся ночью с воскресенья на понедельник и узнал, что меня уже с самой пятницы усиленно ищут, то понял, что жестокой и вполне заслуженной кары мне уже никак не избежать. «Да, - подумал я, - жаль, что не удалось провести данное мероприятие конспиративно. Но ничего не поделаешь, я на него шел вполне сознательно, прекрасно понимая всю ответственность и возможные последствия в том случае, если о моей поездке станет известно. За все в этой жизни надо платить, товарищ лейтенант».

По моим предположениям, самое строгое наказание, которое могло бы меня ждать, - это задержка в присвоении звания старшего лейтенанта, срок которого у меня выходил ровно через две недели, 24 июля 1977 года.

Ранним утром в понедельник, когда я пересек проходную бригады, сержант, дежурный по КПП сообщил мне, что полковник Колесник приказал мне прибыть к нему в кабинет сразу же, как только я появлюсь в части. Тщательно почистив сапоги, руководствуясь известным армейским утверждением «Умом ты можешь не блистать, а сапогом блистать обязан», я обречено поплелся в штаб, совершенно не представляя, что же мне сказать командиру бригады в свое оправдание. Однако так ничего и не придумал, так как оправданий подобного поступка офицера нет в природе.

Дверь в кабинет Колесника была, как обычно, открыта. Я вошел и по всей форме доложил, что по его приказанию прибыл. По глазам Василия Васильевича можно было понять, что мое отсутствие в течение столь длительного времени ему стоило серьезного нервного напряжения. Это можно было понять также и по тому, как смягчился его взгляд, когда он увидел меня в добром здравии.

Уже в кабинете комбрига, глядя ему прямо в глаза, я решил рассказать всю правду, о том, где я был и что делал. Колесник внимательно выслушал мой незамысловатый и короткий рассказ, изредка задавая уточняющие вопросы.

«Что ж ты, не мог обратиться ко мне? – поинтересовался Василий Васильевич. - Я бы тебя отпустил настоль важное для тебя мероприятие». В ответ командиру я заявил, что если быть до конца честными друг перед другом, то надо признаться, что никто не отпустил бы меня так далеко, поэтому я готов принять любое наказание. Уж не знаю, что думал в тот момент Колесник, но вслух он сказал: «Очень хорошо, что ты честно все рассказал, не пытался выкручиваться, как порой это порой делают другие. Для этого надо обладать определенным личным мужеством, - сделал заключение комбриг. - Если бы ты начал врать, то я бы тебя сурово наказал. А так, - он ненадолго задумался, а затем твердо сказал, - иди, исправляйся, а я подумаю, как тебя наказать».

Никто из моих сослуживцев не поверил, что комбриг сразу же не объявил мне никакого взыскания. Это казалось странным, прежде всего, потому, что Колесник, когда меня искали, несколько раз обещал мне всяческие кары, когда я отыщусь. Больше всех удивлялся этому мой командир роты Юра Цыганов, который уже был готов к тому, что из-за «навешенного» на подчиненного ему офицера взыскания, наша четвертая рота в социалистическом соревновании с ротой нашего постоянного конкурента Игоря Стодеревского не займет в отчетный месяц призового места. Но прошло десять суток, в течение которых командир обязан принять решение о наказании, но в отношении меня оно так и не последовало.

После той беседы с Василием Васильевичем я много думал о том, почему командир бригады не наказал меня, ведь я сам прекрасно понимал, что меня надо примерно «выпороть» как за этот проступок, так и в назидание другим офицерам, чтобы, как говорится, неповадно было совершать подобные «выкрутасы». Однако, перебрав в памяти все, что касалось личности и характера командира бригады, его отношения к сослуживцам и подчиненным, в конце концов, я понял, что Колесник, осуждая данный проступок своего офицера, все-таки по достоинству оценил мое честное признание в содеянном, нежелание юлить и выкручиваться, а также готовность без сожаления принять вполне заслуженное наказание. Подобное поведение командира бригады, видимо, стало возможным еще и потому, что такие качества, как честность и откровенность были присущи ему самому, а следовательно, они были близки и понятны Василию Васильевичу в поведении других людей, поэтому он и ценил их проявления, особенно в своих подчиненных.

Завершающим результатом всего произошедшего стало то, что присвоение звания старшего лейтенанта мне не задержали, и я получил его в конце августа 1977 года, вместе со всеми своими однокашниками по Киевскому высшему общевойсковому командному училищу. Такой исход и конечный результат этого дела оказал на меня серьезное влияние и совсем не потому, что меня лично не наказали, не потому, что удалось избежать совершенно заслуженной кары моего начальства, а, скорее всего, потому, что у меня перед глазами был собственный пример моего достойного поведения и пример поведения моего командира. Это было не прочитано в книге, а прожито мной лично и в деталях прочувствовано «на моей собственной шкуре».

В.В.Колесник, как мне стало, в конце концов, ясно, проявился в данной ситуации, прежде всего, как психолог, так как его психологическое, моральное воздействие на меня и, как результат, несомненный воспитательный эффект оказался на порядок выше того, что могло бы быть в случае, если бы меня просто-напросто «примерно» наказали в назидание другим офицерам и прапорщикам. Во-вторых, я, да и все мои сослуживцы, отдавали должное мужеству Василия Васильевича, который, будучи командиром, не имел права оставлять без своего внимания столь серьезный проступок подчиненного. Далеко не каждый из моих сослуживцев, да и я тоже, в подобной ситуации поступили бы точно также как полковник В.Колесник.

И тогда, и много позже, находясь перед выбором «пороть» или «не пороть» своего подчиненного я всегда вспоминал именно этот пример из моей службы. Ну, а положительное решение на «порку» принимал лишь в том случае, когда объект этой самой «порки» был обделен Богом и от природы не способен был воспринимать психологическое, моральное воздействие на него. При этом «пороть» приходилось лишь тогда, когда объект этой самой «порки» начинал задумываться над содеянным им лишь в случае, когда его примерно и по всей форме наказывали.


^ ВЫМПЕЛ ИМЕНИ ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРЫ


За время службы в Чирчике мы были свидетелями большого числа событий, которые могут достаточно точно характеризовать ту обстановку, которая существовала в то или иное время в 15 отдельной бригаде специального назначения. Кроме того, память сохранила множество занятных случаев, свидетелями которых мы были. В основном, они связаны с конкретными людьми и личностями, однако все, что было в 15 обрСпН за время нашей службы, описать и даже упомянуть просто невозможно. Поэтому в последующем, как и в предыдущей части своего повествования, я вынужден буду остановиться лишь на тех примечательных моментах, которые, на мой взгляд, наиболее ярко характеризуют тот или иной аспект боевой и повседневной деятельности нашей бригады, а также дают возможность читателю познать, какие люди служили в наши времена в войсках специального назначения и в Чирчикской бригаде специального назначения, в частности.

В качестве показательного примера можно привести, например, старшего лейтенанта Игоря Юрьевича Стодеревского. Многие из тех молодых лейтенантов, с которыми я в 1974 году пришел служить в 15 отдельную бригаду специального назначения, сразу же обратили на него внимание. Будучи выпускником Ташкентского ВОКУ 1971 года, Игорь, в силу своих неординарных личностных и деловых качеств, в успешном освоении «спецназовской науки», то есть в постижении ее теории и практики, далеко позади оставил многих дипломированных спецназовцев из Рязани и Киева.

Это видно было всегда и всем, особенно тогда и тем, кто внимательно «приглядывался» к Игорю, к его методам работы, чтобы что-то полезное взять у него, прежде всего, для себя. Кроме того, И.Стодеревский уже тогда был награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» третьей степени, что придавало ему особый статус в части и вполне заслуженный авторитет в глазах младших товарищей, командиров, да и просто сослуживцев.

Оригинальность и неординарность, я бы даже сказал, определенный романтизм, которые характеризовали Игоря Стодеревского, многим из нас очень нравились, в том числе и мне. В чем конкретно проявлялись данные качества Игоря, описывать не буду, так как это станет ясно читателю из последующих моих повествований. Однако, не могу не сказать, что он всегда генерировал многочисленные идеи, и прежде всего, касающиеся нашей службы и особенно специфики службы спеназовца, а также в этом он мог дать огромную фору большинству из своих сослуживцев. При этом, Игорь всегда отличался от многих офицеров нашей бригады тем, что он способен был не только, скажем, «теоретизировать» по различным аспектам спецназовской теории, но и целеустремленно воплощать свои, да и чужие задумки в жизнь, в конкретные дела, чем заслуживал глубокое уважение своих сослуживцев.

В подтверждение тому могу привести великое множество показательных примеров. В частности, Игорь активно пропагандировал необходимость для настоящих офицеров-спецназовцев и наших солдат так называемой «активной жизненной позиции» в боевой учебе и повседневной жизни, или АЖП, как это понятие сокращенно называл сам Игорь. По мнению И.Стодеревского, именно активная жизненная позиция должна в полной мере способствовать выработке тех качеств, которые всем нам могут пригодиться в боевой обстановке. Он настолько активно и рьяно пропагандировал необходимость иметь и культивировать «активную жизненную позицию», что некоторые из нас даже стали по-дружески подкалывать его. Однако Игорь упорно разъяснял всем свое понимание этого вопроса и тесно увязывал его со спецназовской спецификой.

Многим офицерам и солдатам бригады нравились решительность и целеустремленность Игоря Стодеревского, на что далеко не все были способны. Примером тому может быть случай, произошедший 1 февраля 1972 года. В роте, в которой тогда служил командиром группы Игорь, вечером 1 февраля проводились ночные занятия по тактико-специальной подготовке недалеко от Чирчикской гарнизонной комендатуры. Постольку поскольку в те времена «дедовщины» в войсках еще не было, но ее отдельные проявления в армии все-таки уже были, к 12 часам ночи командир роты отпустил других офицеров домой, а Игоря, как самого молодого из них, оставил для отработки с личным составом последнего учебного вопроса: «Захват пленного».

Рутина отработки данного вопроса на своих же товарищах быстро надоела и солдатам, да и самому лейтенанту Стодеревскому в том числе. Поэтому он решил провести показательный захват пленного в реальных условиях обстановки, для чего гарнизонная комендатура, рядом с которой проводились занятия по тактико-специальной подготовке, подходила, как нельзя лучше. В группу захвата были назначены трое старослужащих сержантов, которые должны были продемонстрировать недавно прибывшей в роту молодежи высший класс мастерства.

После недолгого наблюдения за объектом разведки было решено в качестве пленного захватить водителя автомашины, стоявшей у комендатуры, что и было в считанные доли секунды осуществлено в качестве примера для подражания неопытным молодым спецназовцам. Примечательно, что вместо кляпа несчастному и до смерти перепуганному солдату-водителю в рот затолкали попавшуюся под руку газету «Комсомольская правда». Обычно применявшиеся в этих целях армейские перчатки сержанты, видимо, решили не использовать.

Когда группа захвата уходила от машины в том направлении, где находилась вся рота, вдруг из комендатуры совершенно неожиданно вышло еще трое солдат-патрульных. Группе захвата также пришлось, для пущей наглядности неопытной спецназовской молодежи, моментально скрутить еще троих солдат-патрульных и тихо, без шума притащить их за шиворот и представить «пред ясные очи руководителя занятия лейтенанта Сторедевского». Увидев перепуганные глаза и искаженные ужасом лица плененных четверых несчастных солдат, Игорь попытался успокоить их и приказал всех сразу же отпустить. Тем более, что они взмолились: «Ребята, не бейте нас, мы все равно ничего не знаем».

На следующий день Игорь военными дознавателями из комендатуры, конечно, был сразу же «вычислен». В этой связи его «самым примерным образом «секли» за данный проступок не только командир части, но и комендант гарнизона в звании генерал-майора. Стодеревскому начальники всех означенных степеней и самых высоких званий обещали снять его с должности, разжаловать, объявить строгие выговоры по служебной и партийной линиям, не допустить назначения на должность командира роты, а также однозначно лишить его всего и всея, на что сам Игорь никогда даже и не мог рассчитывать.

А в это время все остальные офицеры его роты и нашей части лишь наблюдали со стороны за тем, как всевозможные начальники в изощренной форме «пороли» Игоря. В результате, сержантов, которые осуществляли захват пленных, командир части полковник Р.П.Мосолов приказал поощрить за хорошую полевую выучку, а лейтенанту И.Стодеревскому сначала пообещали строгий выговор от начальника Чирчикского гарнизона, а ровно через неделю после ночного инцидента и объявили его. До партийного взыскания дело так и не дошло, чему Игорь, да и все остальные офицеры бригады были, в общем-то, рады.

Как мне представляется, еще один пример очень красноречиво характеризует Игоря, в котором его личностные качества проявились весьма ярко и показательно. Когда Стодеревский уже командовал ротой, то по его настоятельной инициативе и с одобрения комсомольской организации роты был учрежден переходящий вымпел имени Героя кубинской революции Эрнесто Че Гевары. Прежде, чем учредить данный вымпел, Стодеревский провел большую работу, чтобы солдаты, сержанты, да и офицеры роты побольше узнали об этой легендарной исторической личности. Затем он и замполит роты много сделали, чтобы убедить подчиненный личный состав в том, что образ жизни, боевой деятельности и преданность делу, которые проявились у команданте Че, весьма близки советским спецназовцам наших дней. Его образ вполне заслуживает того, чтобы они в своей боевой учебе и повседневной деятельности полностью подражали Че Геваре и почитали его как истинного Героя, достойного подражанию всех поколений советских спецназовцев.

Согласно специально разработанному и также официально утвержденному на общем собрании личного состава третьей роты положению, этим переходящим вымпелом награждалось лучшее отделение спецназ роты Стодеревского по результатам боевой и политической подготовки за месяц.

После того, как вся предварительная работа была проведена и на комсомольском собрании было единогласно принято положение и описание вымпела имени Эрнесто Че Гевары, народные умельцы 3 роты в швейной мастерской изготовили этот вымпел. Все это соответствующим образом оформили и сделали необходимые надписи, одна из которых отражала жизненное кредо коменданте Че, по сути и духу близкое также и советским спецназовцам: «Победа в достижении цели или смерть».

Когда этот вымпел был готов, он стал «исправно и эффективно выполнять роль» средства морального стимулирования активности личного состава 3 роты 15 бригады специального назначения по достижению еще более высоких результатов в социалистическом соревновании между отделениями спецназ роты. Ежемесячно кубок вручался тому или другому отделению, победившему в социалистическом соревновании. А в подразделении Стодеревского, по общему мнению тех, кто наблюдал за этой ситуацией, заметно повысился уровень боевой подготовки, дисциплины и внутреннего порядка, в чем была, конечно же и определенная организующая и стимулирующая роль и значимость Переходящего вымпела имени Эрнесто Че Гевары.

Все шло хорошо до тех пор, пока весть о кубке не дошла до заместителя начальника политического отдела бригады подполковника Д.В.Кондратовича. Дмитрий Васильевич явился в роту к Стодеревскому и начал убеждать его в том, что, при, в общем-то, очень хорошей идее самого вымпела, имя героя кубинской революции Эрнесто Че Гевары для нас, советских спецназовцев, по мнению Кондратовича, «однозначно неприемлемо».

В данном месте моего повествования представляется уместным сделать несколько пояснений, касающихся самого Дмитрия Васильевича Кондратовича, а также его личностных отношений с Игорем Стодеревским. Это необходимо хотя бы для того, чтобы пояснить, в чем состояла разница между этими людьми и неодинаковость в восприятии и оценке одних и тех же событий.

Одним словом, они были полными антиподами друг другу. Если Игорь являл собой пример человека решительного, бескомпромиссного и внешне очень обаятельного то Кондратович, или Дядька Кондрат, как его любовно назвали офицеры и солдаты бригады, олицетворял само добродушие, мягкость и заботу обо всем и обо всех. Он был далек от радикальных, решительных и крутых мер, за что офицеры и солдаты бригады за глаза любовно прозвали его не иначе, как «Отцом русской демократии».

Мне запомнился весьма показательный пример, который, как представляется, очень красноречиво и ярко может проиллюстрировать мои пространные рассуждения о Дмитрии Васильевиче Кондратовиче. Как-то весной 1975 года, когда на воздушно-десантном городке бригады, наконец-то, была сооружена парашютная вышка, на построении второго отряда комбат капитан С.М.Шапиро строго настрого предупредил весь личный состав относительно того, чтобы никто «не вздумал на нее залезть» по собственной инициативе. «Нарушителя ждет самое строгое взыскание», - заявил Сергей Маркович.

В это время со стороны штаба к стоявшим в строю спецназовцам подошел майор Кондратович. Сообщив комбату, что его вызывает командир бригады, Дмитрий Васильевич остался за него и, не зная, что относительно парашютной вышки все мы уже предупреждены и проинструктированы «до слез», как говорят в таких случаях, замполит отряда начал перед строем уже свое собственное повествование по данному вопросу. Но, как его речь и аргументы в корне отличались от того, что мы только что слышали от комбата по этому поводу. Если Шапиро говорил коротко, четко и однозначно понимаемо для всех солдат и офицеров, то Дядька Кондрат, сообщив о самом факте строительства вышки, с совершенно серьезным и непроницаемым лицом обратил наше внимание на внушительность и полезность для выполнения программы боевой подготовки, а также на серьезную опасность «для разгильдяев» данного сооружения.

Затем майор Кондратович, постепенно начиная улыбаться своей широкой улыбкой, стал рассуждать о том, что мы, спецназовцы, в большинстве своем являемся лириками и романтиками, что, в общем-то, было недалеко от истины. Все, кто слушал его повествования, понимали, что Дядька Кондрат сейчас что-то обязательно «отмочит» во всеуслышание. Когда же он стал утверждать о том, что «у этих самых романтических и возвышенных натур, особенно когда они надевают летнюю или зимнюю специальную форму одежды, обязательно возникает стремление к чему-то необычному и, естественно, возвышенному», солдаты и офицеры отряда тоже начали улыбаться в предвкушении очередной шутки-прибаутки нашего замполита.

А он с упоением продолжал вещать нам о том, что «кому-то ведь обязательно может захотеться с высоты этой вышки обозреть Чирчик и его очаровательные окрестности, а кому-то захочется даже плюнуть с нее или, например, «сбросить с высоты 25 метров что-нибудь тяжелое, чтобы на собственной практике опытным путем проверить и посчитать, действительно ли ускорение при падении физических тел составляет 10 метров в секунду».

После этого мы все уже не улыбались, а смеялись, живо обсуждая сказанное замполитом. Ну, а после того, как Дмитрий Васильевич, распаляясь сам и подзадоривая весь второй батальон, заявил на полном, как говорят в таких случаях, «серьезе»: «А некоторые из вас ведь могут, например, посчитать, что лучше нет красоты, чем пописать с высоты», - над строем батальона разнесся дружный и мощный солдатский хохот. Но после такого яркого и образного замполитовского убеждения никто, конечно же, залазить самостоятельно на парашютную вышку даже и не подумал.

Видимо, в силу своих личностных качеств, мягкости характера и собственных оценок, которые он давал Стодеревскому, Кондратович совершенно искренне, но безосновательно считал, что Игорь, например, занимался рукоприкладством, а на откровенные возмущения Стодеревского Дядька Кондрат всегда с откровенным удивлением на лице заявлял: «Как это, Игорь Юрьевич, ты не можешь бить солдат? Ведь ты такой здоровый», - чем всегда вызывал добродушный смех Игоря и всех офицеров и солдат, которые слышали эти слова замполита отряда. Несмотря на то, что фактов рукоприкладства со стороны Стодеревского у Дмитрия Васильевича, конечно же, не было, однако переубедить Кондратовича в обратном ни Игорю, ни кому-либо другому не удавалось.

Подводя итог, и справедливости ради надо сказать, что, несмотря на определенные «чудачества» Кондратовича, типа тех, которые описаны выше, офицеры, прапорщики и солдаты нашего батальона, да и всей бригады по-своему любили и уважали его. Мы относились к Дмитрию Васильевичу вполне терпимо и без всякой предвзятости, относя его, с нашей точки зрения, странности к личностным особенностям его характера, а не к его природной вредности.

Когда же Кондратовича с должности замполита нашего отряда перевели на должность заместителя начальника политического отдела бригады, офицеры второго отряда все-таки облегченно вздохнули, надеясь, что, наконец-то, мы избавимся от порой слишком навязчивой и плотной опеки замполита батальона. Однако Дмитрий Васильевич, находясь уже на штабной работе, получив звание подполковника, все-таки по старой памяти очень часто находил время лишний раз заглянуть к нам во второй отряд, к своим бывшим и, я бы сказал, любимым его подчиненным. При этом теперь он хоть и намного реже, но все же, видимо, по старой привычке «доставал» нас своей дотошностью и излишней въедливостью.

Возвращаясь к прерванному повествованию о переходящем вымпеле имени Эрнесто Че Гевары, могу сказать, что в силу своего восприятия жизни и отношения к ней, Кондратович, конечно же, идею с вымпелом Че Гевары воспринять не мог и всячески выступал против того, чтобы это имя использовалось, пусть даже для благих целей.

Я сам лично слышал, как Дмитрий Васильевич говорил Стодеревскому: «Игорь Юрьевич, выбери для вашего вымпела имя любого нашего прославленного советского героя-разведчика. Ну, можно взять, например, знаменитого разведчика времен Великой Отечественной войны Николая Кузнецова или Зои Космодемьянской, Рихарда Зорге, наконец. Да, мало ли у нас достойных советских разведчиков. Получи в секретной части бригады фотоальбом, изданный Главным разведывательным управлением Генарального штаба, «Слава и гордость советской военной разведки» и выбери любого прославленного героя-разведчика и используй его».

Слушая эти слова Дядьки Кондрата, Игорь Стодеревский, естественно, возмущался, распалялся, доказывая свою правоту, при этом, он совершенно не принимал приводившиеся ему исторические аргументы и факты. А тем временем за право быть награжденными переходящим вымпелом имени Эрнесто Че Гевары продолжали буквально «бороться и сражаться» бойцы разведывательных отделений третьей роты второго отряда нашей бригады.

И вот однажды, находясь в канцелярии своей четвертой роты, которая располагалась в той же казарме, в которой была и рота Стодеревского, я услышал не просто его возмущенный крик, а настоящий рев Игоря, подобный рыку раненного льва. Выйдя в коридор, я, в конце концов, понял, что же случилось. Оказалось, что Игорь, проходя по расположению своей роты, вдруг обнаружил, что вымпел имени Эрнесто Че Гевары исчез с прикроватной тумбочки командира того отделения, которое завоевало в прошлом месяце первое место в роте.

Игорь Стодеревский вновь взревел «как раненный бизон», когда, со слов дежурного по роте, узнал, что вымпел все время был на своем месте, но, по предположению дежурного по роте, видимо, исчез после недавнего посещения расположения подполковником Кондратовичем, который без сопровождения дежурного или дневального, как это положено по уставу, проходил в ту часть казармы, где находилась третья рота.

Продолжая возмущаться и распекать дежурного, Стодеревский с жаром заявил, что с таким «хреновым» нарядом по роте можно без труда из расположения вынести не только кубок, но и все оружие и снаряжение, находящееся в ружейной комнате. Собравшиеся на шум в коридоре офицеры и солдаты третьей и четвертой рот не без улыбок наблюдали за тем, как Игорь «с грохотом» снимал провинившийся наряд со службы и на повышенных тонах объяснял вновь назначенному дежурному, что без его личного разрешения подполковника Д.В.Кондратовича дальше порога казармы не пускать. Особое удовольствие всем свидетелям этой сцены доставило зрелище, когда Стодеревский носком сапога очень выразительно и наглядно обозначил ту мнимую линию на полу около входа в казарму, за которую «данный посетитель в звании подполковника и по фамилии Кондратович» не должен был заходить. После этого Игорь направился в штаб части.

По прошествии определенного времени вымпел был водружен на место. А по бригаде среди солдат и офицеров в разных интерпретациях еще очень долго ходили рассказы о том, как подполковник Кондратович прошел в расположение 3 роты, «усыпил бдительность и нейтрализовал служебное рвение дежурного по роте», заявив, что в его сопровождении при посещении роты не нуждается, забрал несчастного Че Гевару и вынес его, спрятав под полой своего мундира. С особым удовольствием и на разные лады мы друг другу пересказывали те многочисленные и не всегда благозвучные эпитеты, которыми Стодер, как между собой офицеры бригады называли Игоря, в порыве гнева и возмущения награждал заместителя начальника политотдела, когда в штабе забирал злополучный вымпел.

Через некоторое время, когда Дмитрий Васильевич Кондратович уже уволился в запас и уехал на постоянное жительство в Тюмень, а Игорь Стодеревский командовал вторым отрядом нашей бригады, инцидент с Вымпелом имени Эрнесто Че Гевары имел не менее интересное и юмористическое продолжение. Если мне не изменяет память, то, по-моему, в октябре 1977 года в газете Центрального комитета КПСС «Правда» была напечатана большая подвальная статья, посвященная 10-летию со дня героической гибели команданте Че.

Игорь с присущим ему темпераментом буквально носился по бригаде и всем попадавшимся на его пути напоминал нашумевшую историю с вымпелом и не без удовольствия показывал статью в «Правде», а также жирно подчеркнутую им цитату, приведенную в главном печатном органе ЦК КПСС: «Оппортунисты различных мастей всегда пытались опорочить светлое имя Че Гевары». «Вот и Кондратович был самым что ни на есть оппортунистом, так как всегда пытался, как это совершенно правильно говорится в «Правде», - с запалом говорил Игорь Стодеревский, - «опорочить светлое имя команданте Че».

Затем Игорь в строевой части бригады узнал адрес в Тюмени, куда уехал Кондратович после увольнения в запас, и отправил ему эту статью в газете с жирно подчеркнутой цитатой. Дмитрий Васильевич, получив письмо Стодеревского, написал ему ответ, в котором, в общем, признал справедливость критики в его адрес со стороны бывшего подчиненного. Это, конечно же, делает честь нашему прежнему замполиту второго отряда 15 обрСпН подполковнику запаса Кондратовичу. Примечательно, что впоследствии он еще в течение достаточно длительного времени присылал Игорю теплые и душевные письма.

Справедливости ради хотелось бы сказать, что когда эти строки про нашего «Отца русской демократии» из 15 обрСпН Дмитрия Васильевича Кондратовича были уже написаны, в июле 2004 года я получил очередное письмо из Днепропетровска от Олега Кривопалова. В нем он сообщил до того времени неизвестную мне информацию о том, что Дмитрий Васильевич Кондратович умер в Тюмени, как оказалось, еще в декабре 1999 года. Об этом Олег также узнал слишком поздно, примерно через пять лет.

Однако, что интересно, О.В.Кривопалову известно о кончине Дядьки Кондрата стало лишь после того, как в Днепропетровском областном совете ветеранов ему вручили изданный в 2004 году в Тюмени «Военно-исторический альманах», в котором на 52 страницах были напечатаны воспоминания Олега о действиях спецназовцев Чирчикской бригады спецназ в Афганистане, а также о том, как велась в боевых условиях партийно-политическая работа. Оказалось, что данная публикация материалов, высланных Олегом Кондратовичу, была осуществлена по личной просьбе Дмитрия Васильевича. Он незадолго до смерти, думая о том, чтобы материалы его сослуживца и бывшего подчиненного Олега Кривопалова увидели свет, выразил тюменским ветеранам свою последнюю, предсмертную просьбу, которую они, конечно же, с удовольствием выполнили.

Олег сначала был, конечно же, удивлен тем, что отправленные когда-то давным-давно Дмитрию Васильевичу Кондратовичу воспоминания не только не пропали, но и были напечатаны в «Военно-историческом альманахе». Ну, а потом Олег пришел к выводу, что в данном событии нет ничего удивительного и необычного. Ведь в этом поступке как нельзя лучше проявился весь Дядька Кондрат. Он ведь «Отец русской демократии» 15 бригады спецназ, который, будучи уже на смертном одре, когда надо было бы ему думать о вечном, а он все-таки думал о том, чтобы материалы по Афганистану и той войне не пропали, а стали достоянием истории и смогли хоть немного, но обогатить опыт новых поколений российских спецназовцев. Казалось бы, мелочь, но именно в ней и проявилась основная суть характера Дмитрия Васильевича Кондратовича, его основное содержание, которое он порой так неординарно проявлял, когда служил в нашей бригаде. Светлая ему память.


3205921624323918.html
3206065005506174.html
3206087619359139.html
3206169224458508.html
3206482623961105.html